От стада к государству



История общества

Чем меньше полномочий у царской власти, тем она долговечнее.

Аристотель

Чтобы нарисовать убедительную и достоверную (насколько это возможно) картину будущего общественного строя, необходимо сначала вернуться в прошлое и проследить эволюцию человеческого общества с самого его зарождения и до наших дней.

На тот момент, когда сформировался вид Homo Sapiens, уже существовали закрепленные генетически формы общественного устройства — стаи птиц, косяки рыб, рои насекомых, стада антилоп, прайды львов[2]. Однако человеку предстояло впервые в истории планеты создать чрезвычайно стабильные и необыкновенно крупные организованные сообщества, основываясь не на инстинктивном групповом поведении, а на культуре, традициях, законах — специфичных для человека способах самоорганизации и накопления информации.

Вначале было стадо. Первобытное человеческое стадо досталось нам в наследство от предков и по своему устройству мало чем отличалось от стада обезьян или стаи волков. Но роль этой формы самоорганизации исключительно важна. Это единственная из всех известных нам форм, закрепленная на генетическом уровне. Когда диктатор многомиллионного государства именует себя «отцом» каждого гражданина — он использует дремлющие в нас генетические программы в целях пропаганды. Вся националистическая, ура-патриотическая или ксенофобская риторика построена на этих атавизмах — «кровь предков», «родина», «семья братских народов», «чужеродный», «инородцы». Снова и снова, на уровне государства, корпорации, армии, церкви, школы, спортивной команды, всплывают образы божества-прародителя, старейших и мудрейших отцов-основателей или кровной связи между членами сообщества. Инстинкты живучи, и в ближайшие века они не изменятся ни на йоту. Биологическая эволюция — крайне медленный процесс. Тысячелетия социальной и культурной эволюции — лишь легкий налёт на поверхности глыб, созданных эволюцией биологической. Чтобы увидеть, с какой лёгкостью, в случае выпадения социальной группы из контекста современной культуры, внутри неё образуется типичное первобытное стадо, достаточно посмотреть на подростковые банды, сообщество заключенных в тюремной камере или казарму в условиях дедовщины. Само слово «дед» достаточно прозрачно намекает на генетическую основу неуставной армейской иерархии.

Начиная со времени объединения первобытных стад и родов в более крупные образования — племена и общины, включился новый механизм естественного отбора — социальная эволюция. Эволюция культур и способов общественной организации. Несмотря на то, что она имеет совершенно другую материальную основу — язык, традиции, письменность и законы вместо ДНК для хранения и передачи информации, и изобретения, открытия, образы и идеи вместо мутаций в качестве источника изменений, её механизм и закономерности имеют ту же природу. Точно так же как при биологическом отборе отсутствует цель и направление мутаций, никто не планирует очередной виток общественного развития — теория общественного договора[3-5] сейчас выглядит так же наивно, как и теория разумного творения[6]. Первобытные люди никогда не собирались вместе и не решали, что вот теперь пора объединяться в племя, потому что так удобнее и безопаснее. Просто в какой-то момент оказалось, что несколько родов, действуя согласованно, и не нападая друг на друга в силу каких-то сиюминутных соображений или договорённостей, легко могут перебить соседей и расширить своё жизненное пространство. После чего во всех регионах, где возникли такие объединения, те роды, которые не смогли организоваться в племена, очень быстро вымерли или были вытеснены в труднодоступные, изолированные места — горы, острова, джунгли, пустыни.

Что служило «клеем» для такого объединения? Чтобы понять это, достаточно сравнить племя с сообществом животных, например, львиным прайдом. Члены прайда узнают друг друга по запаху, внешнему виду, голосу, динамике движений. А члены человеческого племени говорят на одном языке и имеют общий культурный фон, например, ведут свой род от одного и того же тотемного животного или мифического персонажа[28], имеют схожие ритуалы.

Язык и базирующаяся на нём культура, как более ёмкие и удобные инструменты передачи информации, стали первым социальным клеем. Развитие средств коммуникации человека открывало ему больше возможностей для узнавания соплеменников, что привлекало в круг своих еще больше особей и, в свою очередь, снова требовало усовершенствования коммуникаций в возросшей группе. И чем больше усложнялся язык, чем больше информации накапливалось в негенетических хранилищах, тем крупнее могли становиться общественные образования, тем более богатую культуру они имели и тем более сложный язык и более совершенные средства коммуникации им требовались.

Но одного лишь языка было недостаточно для создания сколько-нибудь стабильного крупного сообщества. Первобытная родовая община вела кочевой образ жизни. Для того чтобы прокормить несколько десятков охотников и собирателей, нужна была территория в сотни квадратных километров. Встречи с другими кочующими стадами были редким и не очень желательным явлением, а о поддержании стабильной связи или совместных действиях не могло быть и речи. Всё изменилось с освоением земледелия. Приёмы повышения плодородности почвы и первые попытки культивации растений, вначале бывшие лишь способом немного повысить эффективность собирательства (так из практики поджигания сухих растений перед началом сезона дождей возникло подсечно-огневое земледелие[7]), со временем позволили значительно уменьшить территорию, необходимую для выживания и перейти к оседлому образу жизни. Тут уже пришлось договариваться с соседями.

Эти два процесса — развитие языка вместе со средствами хранения и обработки информации и рост производительности труда за счет совершенствования технологий, поддерживая и усиливая друг друга, раскрутили маховик истории, позволив ничем не примечательным приматам всего за несколько тысячелетий (доля секунды с точки зрения биологической эволюции!) стать доминирующим видом на планете. Объединение родовых общин в племена — качественный скачок в развитии человека, сделавший возможным последующее укрупнение социальных структур до уровня вождеств, а затем и государств. Вместе с укрупнением социальных структур менялась и база внутрисоциальных отношений, которые сначала основывались на родстве, после на кланах и, в конце концов, с образованием государств, на классах и территории. Отвязка от родства и расширение общества на большие пространства вовлекало в его структуру все больше племен, а затем и этносов. Это приводило к необходимости использования многих языков, обогащению культуры и требовало (и сопровождалось развитием) информационных технологий. И самое главное, с ростом общественных образований все большую роль в управлении играли монополизирующие право на силу и информацию чиновники[8]. Переход к каждой следующей форме общественного образования (родовая община, племя, вождество, государство) происходит тогда, когда становится возможным содержать необходимое количество людей, не занятых в производстве (сначала — один вождь, затем его окружение, затем — все возрастающая армия чиновников, имеющая к моменту образования государств развитую многоуровневую структуру) и когда появляются новые разновидности информационного «социального клея» (язык, затем мифы и религия, затем письменность).

Ещё один вывод, который можно сделать, изучая историю социальной эволюции, на первый взгляд, парадоксален. В нашей культуре прочно утвердилась иерархическая, пирамидальная модель общества, та самая, которая основывается на инстинктивных представлениях об «отцах». Как бы само собой разумеется, что те, кто пробился на вершину пирамиды, управляют, принимают решения, от них зависит процветание или упадок страны. Но так ли это? Властную элиту с завидной регулярностью выносят из дворцов ногами вперёд с петлёй на шее, их грандиозные планы почти всегда оканчиваются ничем, войны и кризисы, как правило, возникают совершенно неожиданно для них самих. Это так они управляют!?

Они больше похожи на серфингистов — кто-то более искусен, хорошо чувствует волну и не дергается, не делает глупостей — вуаля! Имеем «мудрого» и «дальновидного» царя или президента. Другие барахтаются и падают, едва взобравшись наверх, или упорно плывут против течения, задерживая развитие страны иногда на десятилетия — это «плохие» лидеры. В случае с серфингом нам очевидно, что тот, кто гордо рассекает на гребне волны, ни в коей мере этой волной не управляет. Он просто знает, как оказаться наверху в нужный момент и продержаться там как можно дольше. В случае с обществом — мы до сих пор не знаем всех законов, по которым возникают и движутся «волны». И поэтому, если приказы лидера неукоснительно исполняются, его проекты и кампании неизменно удаются, а враги терпят позорное поражение, мы склонны видеть в этом его личную заслугу. Заслуга, конечно, имеется, но состоит она в том, что он отлично ориентируется в ситуации и просто-напросто не отдаёт тех приказов, которые не могут быть выполнены, не начинает проектов, которые невозможно закончить, и не пытается бороться с врагом, которого нельзя победить. Другими словами, он не лезет на рожон и не мешает ситуации развиваться по собственным законам. Он просто выявляет и усиливает тенденции, которые зреют в обществе. Он чувствует волну.

Особенно это видно издалека. Возможно, рядовые члены племени Мумбо-Юмбо почитали своего вождя и твёрдо верили, что от его решений зависит их жизнь и будущее. Если рассматривать только краткосрочную перспективу — в этом есть доля правды. Но через несколько тысяч лет совершенно очевидно, что не вожди сыграли наибольшую роль в жизни потомков Мумбо-Юмбо, а те безвестные земледельцы, ремесленники и охотники, которые, поколение за поколением, совершенствовали орудия и приемы работы.

Сегодняшние их потомки уже далеко не такие безвестные, но их имена всё равно помнит гораздо меньше людей, чем имена царей и полководцев. Например, конкретно три человека — Эдвард Дженнер, разработавший вакцину от оспы, Александр Флеминг, открывший антибиотики и Норман Борлоуг, отец «Зелёной революции» — спасли (и продолжают спасать, несмотря на то, что все трое уже мертвы) больше людей, чем угробили все «великие полководцы» всех времен вместе взятые. Рассуждая о роли личности в истории, мы часто обращаем внимание не на те личности, которые этого заслуживают. Электричество, автомобиль и компьютер изменили мир гораздо сильнее, чем любая война или государственный переворот.

Александра Македонского помнят как завоевателя, но его империя пережила его всего на три года, так и не оказав значительного влияния на культуру «покорённых» им народов. Птолемеи, которые правили Египтом после Александра, хоть и были эллинами, но рисовать египтян анфасы так и не научили. Наполеон был успешен до тех пор, пока не пошел по инерции дальше на восток. Гитлер просто уничтожил свою страну, а руководимый Сталиным Советский Союз победил в войне скорее вопреки вождю и его системным проявлениям воли, а не благодаря ему. А история СССР и Германии после войны в длинной перспективе мало коррелировала с тем, кто же именно дошел до столицы врага.

Укрупнение общественных структур и само появление царей и вождей вызвано развитием технологий и повышением производительности труда. Как это часто бывает, эволюция подхватила первый попавшийся ей кусок материала и прилепила его приблизительно в нужное место. В ходе эволюции общества таким куском оказались вожаки и лидеры человеческого стада. Их основным занятием всегда были грабеж и война, но и с постройкой ирригационных сооружений или дорог они кое-как справлялись.

Получается, что успех или неудача правителя и страны в целом зависит не только и не столько от личности того, кто на вершине власти, а от «волны». Ключевые фигуры, на самом деле творящие историю, могут занимать высокое или низкое место в иерархии, или вообще быть вне любых иерархий. Кто бы ни был наверху, волна всё равно придет, разница только в том, сможет ли страна оседлать волну и стремительно обогнать конкурентов, или её вынесет на берег, побитую и жалкую, через много лет после того как волна схлынула. И чем чаще идут волны, тем чаще надо менять власть, иначе страна будет обречена вечно барахтаться где-то внизу. Именно поэтому современная модель демократии, с относительно частой и регулярной сменой власти, дроблением этой власти на конкурирующие ветви и расширением прав и свобод каждого отдельного человека показала себя более успешной в быстро меняющемся мире. Если до эпохи промышленных и научных революций между двумя волнами могло смениться несколько поколений, и пожизненная абсолютная власть этому мало мешала, то сейчас эта модель совершенно очевидно неповоротлива и беспомощна. СССР или КНДР — отличное тому подтверждение.

Доминирование в сегодняшнем мире представительных демократий подводит к ещё одному важному выводу. Целенаправленный и разумный поиск решения рано или поздно превосходит слепой естественный отбор. Колесо быстрее копыт, самолёт быстрее птицы. Искусственное распределение бремени власти на большее количество людей, ее децентрализация в демократическом государстве намного эффективнее возникавших естественным путем монархий или тираний.

Современных политиков часто ругают за то, что они не склонны планировать дальше следующих выборов, тогда как при пожизненном правлении достаточно молодой монарх или диктатор заинтересован думать на десятилетия вперед. А на самом деле всё получается наоборот. Фараоны тратили огромные ресурсы на совершенно бесполезные пирамиды, а при нынешних скоропортящихся президентах люди строят гигантские небоскрёбы, плотины и заводы. Почему так? Может быть всё-таки потому, что они «царствуют, но не правят»? Может быть такую полезную функцию власти как координация усилий множества людей ради общего дела, возможно реализовать без её участия? Может быть ключевую роль в постройке пирамид, плотин и кораблей играли не цари и министры, а инженеры и изобретатели?

Может быть сейчас, впервые в истории человечества, развитие науки и технологий достигло такого уровня, при котором вообще не нужен единый центр управления? И общество сможет самоорганизоваться, отбросив, наконец, рудименты в виде централизованной власти, которая с упорством мухи, бьющейся о стекло, инстинктивно стремится «укреплять вертикаль» как это делали альфа-самцы в стаде.

Ведь почти все конкретные решения сейчас принимают уже не министры и депутаты, а советники и эксперты. Времена, когда царь собственноручно строил военный флот, давно прошли. Современное общество слишком сложно, чтобы им могли управлять несколько сотен профессиональных функционеров. Их приходится терпеть, так как до недавнего времени в принципе не существовало возможности быстро выработать компетентное коллективное решение по любому вопросу. В таких условиях наличие «главного», который принимал все решения единолично, иногда позволяло сделать верный шаг и «поймать волну».

Сейчас, с появлением Интернета и дешевых мощных компьютеров, задача создания системы, способной в реальном времени координировать действия крупных групп людей уже не выглядит утопией. И зачем тогда вообще нужны президенты и парламенты? В каждой конкретной сфере решения должен принимать ситуативный лидер, который чувствует «волну». Как показывает опыт, отсутствие гарантий сохранения власти на длительный срок имеет больше плюсов, чем минусов. Широкие возможности для злоупотреблений при пожизненной неограниченной власти значительно перевешивают преимущества дальнего горизонта планирования. Да и сама возможность такого планирования сомнительна. А благодаря прозрачности и системе учета репутации, «страна будет знать своих героев», и герои будут это отлично понимать, так что ни один из них не станет жертвовать долгосрочным успехом ради сиюминутной выгоды.

Впрочем, мы забегаем вперёд. Прежде чем двигаться дальше, стоит подробнее рассмотреть эволюцию государства как доминирующей формы социального устройства в наши дни.



Как меняется общественный строй

Люди, хвалившиеся тем, что сделали революцию, всегда убеждались на другой день, что они не знали, что делали — что сделанная революция совсем не похожа на ту, которую они хотели сделать.

Фридрих Энгельс

Государство в своём развитии также прошло несколько этапов, или, пользуясь терминологией Маркса — общественно-исторических формаций[9]. Марксизм выделяет пять главных формаций — первобытнообщинную, рабовладельческую, феодальную, капиталистическую и коммунистическую. С коммунизмом как-то не срослось, зато первые четыре выглядят достаточно убедительно, и, учитывая, что в общественных науках трудно выделить единственно верный подход, особенно в вопросах классификации и периодизации, которые являются искусственным упрощением непрерывного и изменчивого мира, мы рискнём воспользоваться идеями Маркса, сделав до того небольшое отступление.

Те, кто ещё застал учебники истории советского образца, помнят какое значение в них придавалось революциям, прежде всего буржуазным и социалистическим. Учение о смене общественного строя в результате революции подводило солидную идеологическую базу под большевистский переворот 1917 года. Из-за этого часто возникает путаница между более общей трактовкой термина «революция» как коренных качественных изменений в какой-либо области (научная, мировоззренческая революция и т.п.) и частным случаем революции как государственного переворота[13]. Переворот, или революция политическая, далеко не всегда сопровождался сменой строя, то есть революцией социальной. И наоборот, глубокие социально-экономические изменения часто происходили без каких-либо бунтов и восстаний.

Например, во Франции в год взятия Бастилии было что угодно, но только не смена строя. События во Франции можно охарактеризовать как голодный бунт против сытых аристократов и капиталистов, так как капиталистические отношения уже сложились там задолго до начала всех этих событий[10].

С другой стороны, невозможно связать какое-либо конкретное восстание со сменой рабовладельческого строя феодальным[11]. Также никто не наблюдал никаких переворотов при смене капитализма довоенного образца на «новый», образца конца ХХ ‒ начала ХХI века[12], который, по сути, уже и не капитализм вовсе, так как уже давно не капитал является ресурсом, с помощью которого правящий класс занимается эксплуатацией.

Зато нам рассказывали про буржуазные революции и приводили пример Нидерландов, Франции и Англии (забывая про остальные страны), выводя из этих «буржуазных революций» неизбежность социалистических.

Что же на самом деле происходило во время буржуазных революций? Так или иначе, то, что у нас называют «революцией», на самом деле не было «классовой борьбой». Это было или восстание Нидерландов против испанской короны[14], или религиозные распри с выяснением, кто в Англии главнее[15], король или парламент, или голодный бунт во Франции. Все политические институты, которые вводились — конституция, республиканское управление, парламент — либо уже существовали, либо были позаимствованы у соседей, либо, что вообще интересно, вытягивались с пыльных полок истории и ставились в пример. Республиканское управление в те времена — это шаг назад, а не вперед. Это — возврат к классике, к Риму, к Греции. Кроме того, уже до революций существовали производственные отношения, сводившие власть феодалов на нет и делавшие их неисключительным классом. [16].

Откуда вообще бунтовщики могли знать, до появления теоретической базы социального развития, каким именно должен быть строй после революции? Как может сформироваться в массовом сознании нечто новое, не существовавшее ранее? Не говоря уже о том, что сам термин «массовое сознание» достаточно искусственен. Марксу приходилось оперировать в своих работах «классовым сознанием», а на практике оказалось, что оно отсутствует, и рабочие и крестьяне никаким таким «сознанием» не обладают[17]. Проблему мобилизации общества решил В.Ленин, указав в своей работе «Что делать»[18] единственный правильный путь — организацию малочисленных законспирированных групп, влияющих на остальное население. Но, даже если массы были как-то или кем-то мобилизованы, то откуда лидеры масс черпали вдохновение? Историки просто классифицируют ту или иную заварушку как «революцию», которая приводит к резкой смене общественного уклада.

И устроители, и исполнители октябрьской революции даже не представляли, что они делают. Они считали, что строят «коммунизм» по заветам Маркса. На самом деле они построили государственный капитализм. Капитал остался орудием эксплуатации. Рабочие работали за зарплату. Материальная выгода была главным стимулом. Чиновничество, высмеянное Гоголем и Чеховым, управляло ресурсами. Однако то был первый опыт направления хода революции к какой-то, казалось бы, осознанной цели. Направления при помощи пропаганды, чего никогда не было ранее и что будет с того времени всегда.

Настоящие социальные революции всегда занимали длительное время, и люди, жившие в эпоху перемен, не осознавали революционного характера изменений. По всем признакам сейчас мы имеем дело с новой революцией. Замечаем ли мы это? Скорее всего, нет. Осознание того, что произошло, и что чем сменилось, придет к человечеству уже после перемены, но не во время неё. Эта книга как раз и призвана показать тот, завтрашний, день. Она позволяет взглянуть на сегодняшнюю революцию с завтрашней точки зрения. Чтобы понимать, что происходит на самом деле, чего опасаться, а чему не сопротивляться.



Современный правящий класс

Одна из величайших угроз человечеству в наши дни состоит в том, что его может задушить стремительно растущая, но хорошо замаскированная бюрократия

Норман Борлоуг

Каждая социальная революция была спровоцирована изменением в производительных силах. Научно-технический прогресс позволял производить продовольствие все меньшим количеством рук, а значит, общество могло позволить себе сначала слои, не занятые в производстве еды — ремесленников, а и в производстве вообще — армию, аристократию, духовенство.

Пришедший на смену феодализму капитализм с его принципом эксплуатации капитала просто позволил обществу заполучить еще одну непроизводящую прослойку, за счет экономии человеческих ресурсов не только в сфере производства продовольствия, но и в промышленности.

Современное общество совсем нельзя назвать «чистым» капитализмом. Это «регулируемый» капитализм. И тут всплывает интересный вопрос: кто регулирует? Современный строй от капитализма отличает наличие еще одного правящего класса, стоящего над капиталистами — чиновничества.

Здесь и далее под словом «чиновник» мы будем иметь в виду не только государственных служащих, но и наёмный менеджмент корпораций. Чиновники существовали давно, однако именно сейчас их чисто исполнительная функция превратилась в эксплуатационную. В силах чиновников закрывать и открывать предприятия, перераспределять материальные блага, получать эксклюзивный доступ к ресурсам и быть главным бенефициаром любой коррупционной или лоббистской системы.

Чиновники, пользуясь властью, закрепляют свои права и привилегии, управляют чужим имуществом, пишут законы, в свою пользу, и даже передают свое классовое положение по наследству. «Может ли сын полковника стать генералом? – Нет. Потому что у генерала есть свой сын»

Кто дает деньги чиновникам, и кто содержит их аппарат? Капиталисты, акционеры (якобы хозяева) и остальные люди. Каким образом? Деньги поступают в виде налогов, которые идут как на содержание самого аппарата, так и на оплату государственных закупок, которые, несмотря на развитое законодательство о тендерных процедурах, производятся совсем непрозрачно и в пользу людей, принимающих те или иные решения — чиновников. Деньги чиновникам платят и акционеры корпораций. Это и явные платежи в виде зарплат и бонусов менеджменту, рост которых часто вообще никак не связан с реальными успехами компаний. Корпоративные чиновники, так же как и государственные, имеют отдельный и существенный заработок, осуществляя закупки для корпорации тех или иных товаров или услуг.

Кто зависит от чиновников? Все. Никому не стоит ссориться с этим классом. От кого зависят сами чиновники? Ни от кого. Все признаки правящего класса налицо.

Вы читаете этот текст на русском языке и пытаетесь применить сделанные здесь выводы к экс-СССР. Однако такая система присутствует везде, в том числе и в странах с развитым корпоративным капиталом. Никогда раньше какой-то помощник какого-то мэра какого-то городка не обладал столькими полномочиями, привилегиями и реальной властью как сейчас.

Посмотрите, кому принадлежат самые дорогие автомобили, кто летает на частных реактивных самолётах, кто имеет привилегии, закрепленные законом или уставными документами корпораций, и вы всё четко увидите.

У нас сложился новый общественный строй и новый правящий класс. Чиновники и менеджеры управляют армией, полицией, фискальной системой, деньгами, финансами и даже каждым конкретным человеком. Этот строй начал зарождаться с появлением первых тоталитарных режимов типа «социализма» или нацизма, когда именно государственный аппарат становился у руля общества.

Новый правящий класс, который пришел к власти благодаря умению манипулировать информацией, который получает доход именно за счет создания асимметричности информации, способен, впервые в человеческой истории, тщательно скрывать свое привилегированное положение, контролируя информационные потоки. Зачем явно показывать окружающим, что ты — вампир и кровосос? Тем более что существующие законы явно против коррупции. Лучше продолжать делать вид, что все стабильно и спокойно. Однако время, когда весь информационный поток мог находиться в руках правящего класса, подходит к концу, и это хорошие новости.

Сейчас же в состоянии этого общественного строя находится любое развитое общество. Некоторые называют его нетократией[12]. Мы считаем, что уместнее назвать его по имени ключевого ресурса, который служит источником власти — информизм.



Вопрос, на который не ответил Маркс

Карл Маркс, развивая свою теорию и описывая революционный характер смены общественного строя, так и не смог определить универсальный механизм, при помощи которого предыдущий общественный строй заменяется следующим[19].

Рассматривая то или иное общество, стоит помнить, что оно не абстрактно и люди мобилизуются исключительно для получения общественного блага. Если нахождение в группе не приносит индивиду никакой дополнительной выгоды, он будет игнорировать свое участие в ней. Таким образом, если мы говорим о каких-либо группах, то нам стоит всегда находить то общественное благо, тот общий ресурс, который совместно эксплуатируется этой группой.

Если говорить о жильцах дома, то совместная эксплуатация, скажем, лифта выгоднее, чем покупка каждому персонального подъемника. Несмотря на то, что такая совместная эксплуатация требует, кроме собственно расходов на лифт, еще и расходов на бюрократический аппарат, создаваемый с целью сбора взносов и расходов на содержание «безбилетников»[20] — тех, кто уклонится от уплаты взносов, но лифтом продолжает пользоваться. Причём этот аппарат не всегда эффективен. Иногда, чтобы заставить должника платить, приходится задействовать очень громоздкие бюрократические механизмы, вплоть до суда. При этом проблема элегантно и без привлечения бюрократов решается установкой платных лифтов[21], которыми просто невозможно воспользоваться без специальной карты, то есть путем превращения общественного ресурса в персональный при помощи информационных технологий. Далее мы увидим ещё много примеров того как информационные технологии делают ненужной бюрократию.

При каждом общественном строе правящий класс потому и называется правящим, что он обладает эксклюзивным доступом к некому ключевому общественному ресурсу. Это определяет отношения в обществе и методы управления им. Также это определяет фокус усилий общества. Если правящему классу нужно иметь больше ключевого ресурса, то все общество решает этот вопрос, ведомое волей правящего класса.

Общественный строй меняется как раз тогда, когда меняется тот самый ключевой ресурс. Новый ресурс потому и появляется в обществе, что он позволяет управлять старым ключевым ресурсом, поднимаясь на следующий уровень абстракции по отношению к некому фундаментальному ресурсу, например, к еде. Новый ключевой ресурс может иметь право на жизнь только при условии, что управление им легче и менее затратно, чем управление предыдущим ресурсом.

Например, если мы посмотрим на Персидский залив как на ресурс, который интересен геополитикам, то поймем, что он важен не сам по себе[22]. Персидский залив — транспортная артерия для нефтяных танкеров, везущих ближневосточную нефть потребителям по всему миру. Таким образом, тот, кто контролирует Персидский залив — контролирует нефть. Не нужно иметь военный контингент в каждой нефтеносной стране региона. Достаточно иметь свой флот в самом заливе. То есть Персидский залив является ресурсом следующего уровня абстракции по отношению к нефти. Сама нефть является также ресурсом следующим, по отношению, например, к топливу. А топливо, производимое из нефти, питает двигатели танков, самолетов и кораблей. То есть тот, кто контролирует Персидский залив, контролирует армии других стран.

Теперь посмотрим на следующий уровень абстракции. И окажется, что ключевым ресурсом, который контролирует всё, что происходит в Персидском Заливе, является Ормузский Пролив. И флот во всем заливе держать не надо, а нужно только обеспечить военное присутствие в Ормузском проливе.

Однако, сам Ормузский пролив не просто водная гладь, а набор островков[23] через которые проложен фарватер. Сами островки по непотопляемости намного превосходят любой авианосец и, также как и авианосцы, снабжены взлетно-посадочными полосами, оружием, ангарами и военными гарнизонами. Получается, что тот, кто контролирует эти самые островки, контролирует до 40% мирового морского нефтяного транспортного потока и, выходит, контролирует мировую экономику.

И островки эти принадлежат Ирану. С этой точки зрения становится понятным, почему у США и Ирана весьма напряженные отношения.

Итак, теперь понимая ту роль, которую играет ключевой ресурс и роль, которую начинает играть новый ключевой ресурс на следующем уровне абстракции, мы сможем проследить, как менялся общественный строй от одной общественной формации к другой.

Разумеется, стоит начать с еды, воды, воздуха, тепла, доступа к особям противоположного пола — базовых ресурсов, необходимых человеку. Однако ничто из этого не является общественным ресурсом и общество вокруг этого сформироваться не может. Еда, вода и тепло — ресурсы, которые люди могли добывать каждый сам для себя. Если есть неиссякаемый источник еды или воды — пальма или река.

Но, так сложилось, что часть ресурсов ограничена и не существует в изобилии все время. Для устойчивого существования общества требуется создавать запасы и, соответственно, хранилища запасов. Запасники семян, еды и воды, амбары, колодцы стали тем самым первым общественным ресурсом. Ресурсом, который невыгодно содержать в одиночку, но очень удобно формировать и эксплуатировать сообща. Об этом даже пчелы «догадались».

А когда в одной из общин амбар с зерном сгорел, община была вынуждена ограбить соседнюю общину и отобрать у нее запасы. Так были заложены предпосылки к созданию следующего общественного ресурса — обороны. Все вскладчину оборонялись от врагов или, наоборот, действуя сообща, отбирали еду у соседей. В конце концов, оказалось, что можно не добывать и собирать еду, а жить разбоем. Так появился следующий ключевой общественный ресурс — ополчение, и правящим классом стали эти сами ополченцы. Разумеется, это привело к смене общественного строя. Эгалитаризм сменился первой в истории клептократией[8].

Теперь мы, используя приведенную выше логику, попробуем проследить то, как менялся ключевой ресурс при переходе человечества от одной формации к другой. Разделение истории на формации — достаточно условное в силу того, что отношения, характерные для какой-то конкретной формации, так или иначе, имеют место в других формациях[24]. Например, финансы, как система отношений, существовали еще в древние времена[25], само понятие «капитал» возникло в Древнем Риме (от лат. capitalis — главный, главное имущество, главная сумма). В то же время, рабовладение, так характерное для рабовладельческого строя, существует до сих пор в том или ином виде[26,27]. И если даже взять общества, сравнимые с точки зрения истории — совокупность греческих полисов, то всего разнообразия полисных форм государственности не охватит никакая типология. Например, с точки зрения политического устройства, в полисах устанавливались режимы умеренной или крайней олигархии, умеренной или крайней демократии. Пожалуй, двух «полисов-близнецов» в Элладе нельзя было найти[28]. А само классическое древнегреческое общество, скорее всего, характеризуется как родоплеменное, обогащенное использованием письменности, нежели как чисто рабовладельческие.

Кроме того, способ развития ключевого ресурса, показанный ниже, является не исключительным, а преобладающим. Например, при чистом рабовладении количество рабов хоть и возрастало сначала только за счет набегов на соседей, но все остальные вместе взятые источники (особенно в развитых рабовладельческих обществах) со временем приносили больше рабов, чем военные действия[29]. Рост территории, масштабы землевладения и необходимость в большей механизации труда стали предпосылкой к смене строя. На вершину социальной пирамиды поднялись землевладельцы. И если раньше военные эксплуатировали или даже просто грабили землевладельцев, то затем землевладельцы стали нанимать армию. Да, и там, и там деньги идут от землевладельца к военному, но меняется сама парадигма. Такие же аналоги есть и в каждом следующем переходе от формации к формации:

  • При рабовладении доминирующим в мире способом правления была тирания, а правящий класс был представлен военной аристократией. Даже в Древней Греции и Римской Республике демократические порядки распространялись лишь на привилегированное меньшинство. Античная демократия была скорее отголоском родоплеменного совета старейшин и постепенно вытеснялась единоличной властью тиранов и императоров. Экономика, основанная на рабском труде военнопленных, требовала постоянной подпитки свежей рабочей силой. Ключевым ресурсом являлись рабы, которые вначале добывались в войнах, а затем воспроизводились внутри страны. Тирания обладала соответствующими методами управления, состоявшими в праве на убийство или физическое насилие в отношении подчиненных. Информационные технологии были представлены очень бедно. Информация передавалась либо устно, либо, с развитием письменности, письменно, но о тиражировании письма речь еще не шла. Постоянная экспансия приводила к росту территории, что, в свою очередь, провоцировало появление крупных землевладельцев, способных оборонять свои наделы, нанимая собственную армию. С этих времен инициатива перешла от армии к землевладельцам, так как большая армия уже не могла прокормить себя, а снабжение крупных армий пищей становилось ключевой задачей военных стратегов[30]. В этих условиях, тот, кто контролировал запасы провианта — контролировал армию, и инициатива постепенно переходила к крупным землевладельцам. Рабовладельческий строй сменялся феодальным. Так проводившаяся ради военной добычи экспансия привела к тому, что военные перестали быть правящим классом.

  • При феодализме тирания сменилась монархией, которой сопутствовали сложные формы вассальных взаимоотношений, а правящий класс был представлен либо землевладельцами, либо, в засушливых районах, владельцами источников воды. Общество, как и раньше, управлялось при помощи прямого насилия, однако ввиду его неэффективности на новом этапе развития, насилие постепенно заменялось материальной стимуляцией и религиозной пропагандой, внушавшей покорность и смирение перед мирскими властями ради посмертного воздаяния или небесной гармонии. Ключевым ресурсом стали новые земли. В это время совершать набеги на соседей становилось все более накладно, поэтому требовались земли, не занятые такими же вооруженными до зубов феодалами. Само вооружение требовало соответствующей технической базы — начали появляться цеха и мануфактуры. Стало больше ремесленников и купцов. Стали развиваться денежные отношения. Вначале деньги были золотыми, затем золото постепенно заменялось золотыми девизами, например, расписками тамплиеров, а затем появились первые банкноты. Купцам и торговцам требовался все более совершенный транспорт, который, в свою очередь, позволял феодалам получать для себя новые земли за счет географических открытий. Усложнение экономики и технологий требовало всё большего количества грамотных людей и книг. Появилось книгопечатание. Удаленность новых колоний, требовавшая развитой логистики и развитого института торговли, необходимость постоянных географических открытий, денежные, а затем и финансовые взаимоотношения, мануфактуры, а затем и фабрики, вытеснившие ремесленников-одиночек, делали феодалов зависимыми от тех, кто был способен содержать флот, фабрику или банк. Появился не связанный с землей капитал и класс капиталистов, от которых теперь зависели феодалы. Так развивавшиеся ради блага феодалов торговля, производство, финансы и географические открытия привели к тому, что феодалы перестали быть правящим классом.

  • Основанная на промышленности и финансах капиталистическая экономика опиралась на олигархическое управление государством. Постепенно угасала роль церкви как инструмента управления обществом. Протестантизм сместил акценты с подчинения авторитетам и иерархии к трудовой этике и индивидуализму. Процветала материальная стимуляция и зарождалась, с появлением СМИ, массовая пропаганда. Развитие финансов позволяло концентрировать все больший капитал, что позволяло укрупнять производство, получая выгоду от эффекта масштаба. Укрупнение состояний требовало смены основы денежных отношений, и постепенно золотые девизы — банкноты — заменялись абстрактными бумажными деньгами. При капитализме началась промышленная революция, которая питалась плодами развития информационных технологий. Развитая полиграфия, средства массовой информации, а затем и телеграф с телефоном, позволяли людям обмениваться информацией в глобальном масштабе и изобретать для блага капиталистов все новые станки, машины и устройства. Индустриализация позволяла капиталу производить все больше продукции на единицу вложенных денег. Автоматизация промышленности, ускорение циркуляции оборотных средств, развитие информационных технологий и связи сделали капиталистов зависимыми от нанятых ими управляющих, которые смогли организовать себе привилегии и обеспечить асимметричность доступа к информации, в том числе информации о качестве управления доверенным капиталом. То же самое происходило и на государственном уровне. Инициатива от капиталистов стала переходить к распорядителям информации. Так, проводившиеся ради блага капиталистов формализация управления, информатизация производства, развитие документооборота и усиление роли СМИ привели к тому, что капиталисты перестали быть правящим классом.

  • В ХХ веке начал формироваться новый общественный строй, который мы назвали «информизм», а один из крупнейших социологов современности Мануэль Кастельс — информационализм (informationalism)[31]. Строй, в котором бюрократическая элита или нетократия является правящим классом и контролирует капиталы. Бюрократы решают, что, когда и как финансировать. Бюрократы делят прибыль корпораций и налоговые поступления в стране. Постепенно, с ростом благосостояния народа, парадигма управления отходит от стимуляции и все больше опирается на мотивацию и манипуляцию. Первые ростки дает еще более новая парадигма управления — соучастие. Экономика становится все больше зависима от финансов, и центрами деловой активности становятся не производства, а банки, страховые компании и биржи. Абстрактные бумажные деньги почти полностью вытесняются еще более абстрактными записями на счетах и электронными деньгами. В ряде стран услуги становятся основной частью валового продукта, что позволяет говорить о постиндустриальной экономике. Среди самих услуг начинают доминировать услуги информационного характера: юридические, брокерские, консультационные, аудиторские, логистические, аналитические, маркетинговые, образовательные, дизайнерские, медийные и так далее. Информация становится ключевым ресурсом. Тот, кто владеет информацией — владеет миром. Во что и как инвестировать? Что, где и сколько стоит? Кто кому что сказал? Каков дизайн? Каковы объемы продаж? Каковы конкурентные позиции? Сколько товара на складе? Глобальные корпорации требуют более качественного информационного обмена, и начинается информатизация. Телекс, телефакс, затем компьютер с электронной почтой и, наконец, Интернет были востребованы корпорациями. Товары обзавелись штрихкодами, а затем и уникальными серийными номерами. Развиваются технологии тотального учета, от баз данных покупателей супермаркета до систем видеонаблюдения со сплошным покрытием улиц городов.

Аккумулирование больших объемов информации и стремительное удешевление средств их обработки дают возможность не облеченным властью людям получать информацию о власти и контролировать её. В созданном для нужд информистов информационном пространстве развиваются виртуальные социальные сети. В них люди делятся друг с другом сведениями, доступ к которым раньше был монополизирован властью. Пропаганда перестаёт работать. Мир сжимается до «глобальной деревни». Информация становится зависимой от репутации ее источника. Одна запись в социальной сети теперь может обанкротить корпорацию. Инициатива постепенно переходит от информистов к тем, кто создает репутацию — вики-сообществам и социальным сетям. Так проводившаяся ради блага нетократов информатизация привела к тому, что власть начала терять монополию на информацию, чего история не знала до сих пор.



Основная тенденция

Если мы посмотрим на эволюцию способов правления, то увидим тенденцию к увеличению численности правящей верхушки. Это обеспечивается, в первую очередь, развитием технологий, которые:

  • позволяют прокормить больше людей, занятых распределением общественных ресурсов;

  • обеспечивают появление новых общественных ресурсов, для управления которыми нужны дополнительные администраторы (например, с появлением канализации понадобились люди, ею управляющие, её строящие и поддерживающие её в рабочем состоянии);

  • сокращают трансакционные издержки[32]. Появление письменности позволило фиксировать решения группового органа власти и, вместе с развитием дорог, оперативно поддерживать связь между большим количеством управляющих, находящимися на большом расстоянии друг от друга. Появление телефона, печатных машинок и копировальной техники усилило этот эффект, а роль интернета как современного инструмента, сокращающего издержки и позволяющего людям сотрудничать, несмотря на расстояние и количество участников, переоценить практически невозможно.


Трансакционные издержки — затраты, возникающие в связи с заключением контрактов (в том числе, использованием рыночных механизмов); издержки, сопровождающие взаимоотношения экономических агентов. Выделяют

  • издержки сбора и обработки информации,
  • издержки проведения переговоров и принятия решений,
  • издержки контроля,
  • издержки юридической защиты выполнения контракта.

Трансакционные издержки являются следствием сложности окружающего мира и ограниченной рациональности экономических субъектов и зависят от того, в какой координационной системе проводятся экономические операции[33] Слишком высокие трансакционные издержки могут помешать осуществлению экономического действия. Социальные и государственные институты (например, биржа) позволяют снизить эти издержки при помощи формальных правил и неформальных норм.

Трансакционные издержки являются центральным понятием неоинституциональной экономики[34] и теории трансакционных издержек. Рональд Коуз, проводя мысленный эксперимент, описывающий экономику без трансакционных издержек, показал, что в таком случае действие социальных институтов становится неважным (соответственно неважными становятся экономические формации), так как люди могут договориться о любом выгодном решении без затрат[35].

http://ru.wikipedia.org/Трансакционные_издержки


Научно-технический прогресс позволяет меньшему числу людей управлять большим. Этому способствует развитие связи, инфраструктуры, математики, изобретение систем контроля, таких как личные документы, паспорта, прописка. Прогресс в области вооружений позволяет меньшему числу вооруженных людей контролировать большее число безоружных. Также важную роль играет накопленный опыт стандартных решений.

Но оказаться внутри правящей прослойки мечтает каждый. Качество жизни, а, следовательно, и возможности для размножения, у правящей прослойки больше и она будет расти в числе, а люди, ее составляющие, находить себе применение до тех пор, пока это позволяют излишки производства, образующиеся от деятельности всего общества благодаря научно-техническому прогрессу.

Таким образом, правящий класс имеет такую численность, которую общество может себе позволить благодаря научно-техническому прогрессу. Экстраполируя эту тенденцию, можно предположить, что рано или поздно должна возникнуть общественная формация, где правящий слой общества будет численно подавляюще превосходить эксплуатируемый слой. Крайняя точка этого процесса выглядит в виде отсутствия подчиненных классов. Когда каждый принимает непосредственное влияние на решения, куда и на что потратить общественные фонды. Новый правящий класс возвышается над предыдущим правящим классом и эксплуатирует его за счет того, что управляет неким новым ресурсом, необходимым для развития ресурса, принадлежащего старому правящему классу.

Стоит также проследить эволюцию средств обращения. Когда поднимается на новый уровень абстракции ключевой управляющий ресурс, на новый уровень переходят и средства обращения. Происходит переход от материальной основы денег к абстрактным бумажным деньгам и записям на счетах. Сам же ключевой ресурс развивается в том направлении, в котором это выгодно правящему классу. Если феодалам нужно больше земли — феодалы начинают спонсировать экспедиции, отправляемые на поиски новых земель. Желание развивать ключевой ресурс стимулирует прогресс и порождает новый ресурс, необходимый правящему классу для развития старого. Распорядители нового ресурса становятся выше правящего класса, так как именно они контролируют ресурс, который принадлежал предыдущей элите.

Переход управления ключевым ресурсом на новый уровень абстракции все больше отдалят сам ключевой ресурс от физической власти человека над человеком и физических ресурсов, необходимость в которых определяется естественными надобностями человека. Соответственно меняются и методы мобилизации общества — методы управления. Они становятся все более мягкими и эволюционируют от прямого насилия к стимуляции, манипуляции и далее к массовому сотрудничеству.

Возникает соблазн продолжить список общественных укладов, приведенный выше. Если сегодняшнему правящему классу выгодно[36] развивать информатизацию, то можно предположить, что репутация будет новым ключевым ресурсом по отношению к информации. Можно предположить, что новым правящим классом станут сообщества независимых индивидуумов, объединённых в облако массового сотрудничества, которое будет управляться не стимуляцией или мотивацией, а соучастием. Мы можем предположить дальнейшее абстрагирование денег и развитие пиринговых финансов. Видя эту перспективу, мы теперь посвятим большую часть книги доказательству того, что именно к этому сейчас общество и стремится, и описанию последствий наступления новой формации.

Таким образом, ответом на вопрос Карла Маркса о механизме смены общественного строя является то, что новая формация основывается на ресурсе, выстроенном старой формацией. Именно развитие некого ключевого ресурса для существующего правящего класса порождает необходимость в новом ресурсе, владение которым регулирует доступ правящего класса к его ключевому ресурсу.

История напоминает «Дом, который построил Джек»: армия занята экспансией и охраной территории для землевладельцев, которые зависят от капиталистов (индустрии и финансов), которые зависят от информистов-нетократов (корпоративной и государственной бюрократии), которые всё больше и больше зависят от облака массового сотрудничества активных и независимых профессионалов — экспертов, учёных, журналистов, художников, блогеров.